«Кукольник» Историческая драма в двух действиях

Действующие лица:

Кукольник Нестор Васильевич, писатель

Кукольник Амалия Ивановна, его жена, немка по происхождению, говорит с небольшим акцентом

Щепкин Михаил Семенович, актер

Работин Пантелеймон Иванович, лекарь

Работин Константин Иванович, его брат, юрист.

Радищев Павел Александрович, сын писателя Александра Радищева

Комнено-Варваци Марк, дворянин греческого происхождения

Лакиер Александр Борисович, адвокат, зять Марка Комнено-Варваци

Слуга в доме Пантелеймона Работина

Извозчик

Пьеса повествует о таганрогском периоде жизни поэта, писателя и общественного деятеля Нестора Кукольника (с 1863 по 1868 год).

Действие первое

Гостиная в доме Нестора Кукольника в роще Дубки. Михаил Щепкин внимательно рассматривает висящий на стене портрет Нестора Кукольника кисти Карла Брюллова. Входит Нестор Васильевич с картой и бумагами в руках.

Нестор Кукольник: (Уткнувшись в карту.) Этот путь прохождения железной дороги Харьков-Таганрог я отмерял лично, шаг за шагом… (Смотрит на Щепкина и на портрет.) «Всегда восторженная речь и кудри черные до плеч…» (Становится рядом с портретом.) Даже не верится, что это я. Ни малейшего сходства.

Михаил Щепкин: Удивительно, как все-таки чувствуется рука мастера. Ведь на холсте запечатлено не просто ваше лицо, а душа. Да, гений Карла Брюллова воистину целая загадка.

Нестор Кукольник: Мы называли его «Карл Великий в живописи».

Михаил Щепкин: Я иногда вспоминаю шумные вечера, которые вы устраивали с братом на квартире. Так и представляю себе. Все начинают потихоньку собираться. Вы читаете нам что-нибудь свое, из нового. Потом приходит Глинка, садится за рояль. Около рояля ставят небольшой круглый столик. Импровизируя, Миша записывает ноты…

Нестор Кукольник: А Карл, сидя в углу, рисует карикатуры на всю нашу веселую братию.

Михаил Щепкин: Хорошие были времена.

Нестор Кукольник: И как все хорошее, пролетели незаметно. И нет уже ни Глинки, ни Брюллова, ни моего дорого брата Платона. Да и я, здесь в Таганроге, почти что заживо погребен. Вот. (Показывает бумаги.) И предположить не мог, что в конце жизни вместо того чтобы писать романы и драмы буду строить железную дорогу.

Михаил Щепкин: Вам снова стоит взяться за перо, Нестор Васильевич.

Нестор Кукольник: Уверяю вас, г-н Щепкин, я никогда не выпускал его из рук. Послушали бы вы, что пишут обо мне здешние журналисты: «Нестор Кукольник – выдохся», «Его век прошел». А ведь раньше они называли меня великим писателем, приемником Александра Пушкина. Раньше, когда я воспевал народ и наших правителей. Думаете: льстил? Нисколько. Я от всей души верил русскому патриотизму и восхищался этим великолепным маскарадом. А теперь, когда, вдоволь поездив по России, я вслух заговорил о нашей государственной системе напоминающей продажный бордель, мне просто-напросто заткнули глотку. Я докатился до того, что вынужден публиковать свои статьи анонимно и писать романы специальным шифром.

Михаил Щепкин: С надеждой на потомков.

Нестор Кукольник: С надеждой на справедливость. Должна же она когда-нибудь восторжествовать в этой стране, черт возьми.

Михаил Щепкин: И все же я бы на вашем месте не переставал «бодаться» с цензорами, г-н Кукольник. У вас много друзей в Петербурге…

Нестор Кукольник: Все мои друзья давно в могиле. Остались только враги. Да и те, кажется, потеряли ко мне всякий интерес.

Михаил Щепкин: Тогда сами поезжайте в столицу. Напомните о себе. Не печатают роман, напишите пьесу. В конце концов, театр на то и создан, чтобы рушить стереотипы и обходить запреты. Главное, бросьте вы заниматься не своим делом.

Пауза.

Нестор Кукольник: А вам не кажется, что это одна из особенностей русского человека – заниматься не своим делом.

Михаил Щепкин: Скорее одна из бед.

Нестор Кукольник: Да, кстати, помимо железной дороги, я еще работаю над выведением нового сорта растений. И если мне удастся добиться значительных успехов, вполне можно будет создать в Таганроге целую школу садоводства. Пойдемте, я покажу вам свои «райские кущи».

Михаил Щепкин: Не понимаю я вас, Нестор Васильевич.

Нестор Кукольник: А что?! Судьбой мне не суждено почивать на лаврах, так почему бы не вырастить его самостоятельно.

(Михаил Щепкин и Нестор Кукольник уходят. Входит Амалия Кукольник. Она садится за стол писать письмо. В дверях бесшумно появляется Пантелеймон Работин. Он подкрадывается к Амалии, наклоняется и целует её в плечо.)

Амалия Кукольник: А! (Вскакивает.) Как ты вошел?!

Пантелеймон Работин: Дверь была открыта, а в сенях никого. У ворот стоят дрожки. У вас гости?

Амалия Кукольник: Да, г-н Щепкин давний друг моего мужа. Он направляется в Ялту на лечение и по дороге заехал к нам. Нестор, наверное, повел его в сад, смотреть виноградники.

Пантелеймон Работин: (Обнимает ее.) Почему ты не пришла вчера?

Амалия Кукольник: Прекрати.

Пантелеймон Работин: Я прождал тебя целый вечер.

Амалия Кукольник: Да, прекрати ты. (Вырывается.) Увидит кто-нибудь. Вчера мы ездили в театр.

Пантелеймон Работин: Твой муж еще помещается в ложу с такими-то рогами.

Амалия Кукольник: Замолчи.

Пантелеймон Работин: Очевидно, уже с трудом. Я слышал, он собирается учредить акционерное общество по постройке нового здания городского театра. Пусть попросит сделать потолок повыше, на вырост.

Амалия Кукольник: Дурак. Пошел вон.

Пантелеймон Работин: Мне нравится, когда ты злишься. От этого у тебя появляются ямочки на щеках, которые просто сводят меня с ума. (Хочет ее обнять, но она садится за стол и берет в руки перо.) Письмо пишешь. (Заглядывает ей через плечо. Читает.) Кто такой «дорогой Тоша»?

Амалия Кукольник: Племянник Нестора. Между прочим, очень известный ученый.

Пантелеймон Работин: (Читает.) “Ich schrieb dir…” А почему по-немецки?

Амалия Кукольник: Я не умею писать по-русски. Так и не выучилась.

(Входит Нестор Кукольник. Он не обращает внимания на Пантелеймона Работина.)

Нестор Кукольник: Уехал. Молодец старик, не сдается. Несмотря на болезнь, продолжает давать спектакли и упорно твердит, что сцена для него лучшее лекарство.

Пантелеймон Работин: Добрый день, г-н Кукольник.

Нестор Кукольник: А, Пантелеймон Иванович. Простите, не заметил. Вы по делу пришли или так от скуки?

Пантелеймон Работин: К вам по делу.

Нестор Кукольник: А к моей жене от скуки. Понятно. Ну что ж, слушаю. Амалия, будь добра, принеси нам квасу.

(Амалия уходит.)

Пантелеймон Работин: Как ваше здоровье, Нестор Васильевич?

Нестор Кукольник: Если вы за этим, то вынужден вас огорчить. Местный климат идет мне только на пользу.

Пантелеймон Работин: Я с благими намерениями, а вы нападаете.

Нестор Кукольник: «Благими намерениями вымощена дорога в ад». Знаете, кто сказал?

Пантелеймон Работин: Нет.

Нестор Кукольник: И я не знаю.

Пантелеймон Работин: Г-н Кукольник, я слышал, вы уже который год ведете тяжбу с городскими властями из-за участка земли, который они у вас забрали….

Нестор Кукольник: Не забрали, а отобрали, при чем совершенно варварским образом. Просто приехали и провели борозду прямо по желтеющей ниве. Даже урожай не дали собрать. Хотя, чему я удивляюсь. Вот он великий и могучий русский бюрократизм. Пусть лучше сгниет, но никому не достанется. Главное, галочку поставили, отчитались.

(Входит Амалия, ставит на стол поднос с двумя стаканами кваса и снова принимается за письмо.)

Пантелеймон Работин: У вас ведь вышло какое-то недоразумение с документами.

Нестор Кукольник: Не у меня, у бывшей владелицы земли. А вы, собственно, почему интересуетесь? Тоже хотите кусочек оттяпать? (Берет стакан с квасом.)

Пантелеймон Работин: Нестор Васильевич, нельзя быть таким мнительным.

Нестор Кукольник: Нельзя, но приходится.

Пантелеймон Работин: Мы все-таки соседи.

Нестор Кукольник: Вот как раз соседям не стоит доверять в первую очередь, потому что они знают о тебе больше, чем все остальные.

Пантелеймон Работин: Очередной афоризм?

Нестор Кукольник: Собственное наблюдение. (Пьет.) Холодный. Угощайтесь.

Пантелеймон Работин: Вы знакомы с моим братом, Константином Ивановичем?

Нестор Кукольник: Встречались.

Пантелеймон Работин: Он юрист, имеет большой опыт решения земельных вопросов и мог бы вам помочь.

Нестор Кукольник: Передайте брату мою искреннюю благодарность, но не нужно.

Амалия Кукольник: (Складывает письмо.) Нестор, почему ты отказываешься? (Встает.)

Нестор Кукольник: Я действительный статский советник и законы знаю. Да и участок мне должны скоро вернуть. Я уже прошения подал и в городскую думу, и градоначальнику, и даже самому Государю Императору.

Пантелеймон Работин: Хм. А толку-то. Положили они на ваши прошения… еще парочку таких же прошений и забыли. Думаете, вы одни жалобы пишите.

Амалия Кукольник: Пантелеймон Иванович прав. Тебе следует…

Нестор Кукольник: (Смотрит на часы.) Мне следует поторопиться, потому что через час я должен быть у генерал-губернатора. Мушка, ты не видела Афанасия?

Амалия Кукольник: Он, наверное, в кухне.

Нестор Кукольник: Нет, это не лакей, а какое-то недоразумение. (Зовет.) Афанасий! (Уходит.)

(Амалия берет со стола письмо. Работин касается ее руки. Она шепчет ему что-то на ухо и поспешно уходит. Он довольно улыбается, пьет квас и тоже уходит.)

СЦЕНА ПОВОРАЧИВАЕТСЯ

Комната в старом флигеле. В кресле дремлет восьмидесятилетний старик, страдающий слоновой болезнью. Это Павел Александрович Радищев. Слышится голос Нестора Кукольника за кулисами.

Нестор Кукольник: Павел Александрович, вы дома?

(За кулисами что-то с грохотом падает. Радищев просыпается.)

Павел Радищев: Кто там?

(Входит Нестор Кукольник.)

Нестор Кукольник: (Трет лоб. Морщится.) У вас в сенях темень такая, хоть глаз выколи.

Павел Радищев: Так свечей нет. Остались вон одни огарки, и те берегу.

Нестор Кукольник: Я вам деньги принес. (Отдает ему деньги.)

Павел Радищев: Господь вознаградит вас, Нестор Васильевич. Обязательно вознаградит. Если бы не добрые люди, давно бы с голоду умер. Да, вы присаживайтесь.

Нестор Кукольник: Я ненадолго. Сейчас только от генерал-губернатора. Железной дороге на Таганрог быть и точка. Моя взяла, пусть и рыло в крови.

Павел Радищев: Рад за вас. А мне похвастаться нечем. «Воз и ныне там». (Вздыхает.) Знаете, что мне недавно сказал один господин в поезде. Что бедность, тяжелая болезнь и все мои несчастья – это наказание за отцовские грехи. Грешный отец был, что правда, то правда, да кто ж из нас без греха. Я, сразу после его смерти, поступил в учебный комитет морского министерства, спустя четыре года вышел в отставку и поселился в родовом имении. В войну с Наполеоном имение было полностью разорено, дом и деревня сожжены казаками дотла. В поисках работы я переехал в Таганрог, учительствовал, но события в Крыму окончательно лишили меня средств к существованию. Часто бывало, что кровное родство с писателем бунтарем отворачивало от меня людей, но, уверяю вас, за все восемьдесят лет своей бренной жизни я ни разу не пожалел о том, что я сын великого человека, сын Александра Радищева.

Нестор Кукольник: Я тоже гордился своим отцом и всегда хотел быть похожим на него.

Павел Радищев: Ваш отец был писателем?

Нестор Кукольник: Ученым. Мне исполнилось одиннадцать, когда наша семья переехала в Нежин. Там открылась новая гимназия, и отцу предложили занять пост директора. А ровно через год произошла трагедия, он выпал из окна своего кабинета и разбился насмерть.

Павел Радищев: Самоубийство?

Нестор Кукольник: Не знаю. Полиция не посчитала нужным провести расследование, а потом, когда я хотел хоть что-нибудь разузнать, оказалось, все документы в архивах уничтожены.

Пауза.

Павел Радищев: А я опять в Москву ездил. Можете себе представить, ни одного желающего приобрести или издать сочинения отца. Ни одного.

Нестор Кукольник: А в Петербурге?

Павел Радищев: Тоже. Пока роман запрещен, никто не рискнет его опубликовать.

Нестор Кукольник: Значит нужно всеми силами добиваться отмены запрета.

Павел Радищев: Я посвятил этому всю свою жизнь, г-н Кукольник. И сам не заметил, как она превратилась в одно сплошное путешествие из Петербурга в Москву и обратно, от издателя к издателю. Я тратил последние копейки, входил в долги, отказывал себе и своим детям и что только не предпринимал. Я писал Герцену, Чернышевскому, два раза я обращался непосредственно к Государю Императору, последний раз перед самой крестьянской реформой и оба раза получал отказ. Я не понимаю, почему? Ведь крепостное право отменено.

Нестор Кукольник: Крепостное право отменено, а предрассудки не отменишь.

Павел Радищев: «Достойно бо, да вкусит трудившийся плода трудов своих». А мне, видимо, не суждено вкусить плода своих трудов. Сколько я еще проживу, одному Богу известно.

Нестор Кукольник: Павел Александрович, вы достойный сын достойнейшего человека. (Садится рядом с Радищевым и сжимает его руку.)

Павел Радищев: Полно вам. Не утешайте старика. «На что сему дивиться? И человек родиться на то, чтоб умереть…». (Снова вздыхает.)

СЦЕНА ПОВОРАЧИВАЕТСЯ

Набережная. Слышится шум волн и крик чаек. По авансцене неспешно прогуливаются Пантелеймон Работин, Александр Лакиер и Марк Комнено-Варваци.

Александр Лакиер: В Петербурге о судебной реформе отзываются либо положительно, либо никак.

Марк Комнено-Варваци: По крайней мере, она навела порядок в раздробленной судебной системе, и с открытием в Таганроге окружного суда мы это ощутим.

Пантелеймон Работин: Вы думаете, что окружной суд откроют именно у нас, а не в Ростове?

Александр Лакиер: Если за дело взялся Нестор Кукольник, в успехе можно не сомневаться.

Марк Комнено-Варваци: Единственным препятствием могло быть только отсутствие подходящего помещения. Но Нестор Васильевич предложил городу в наем под означенный суд свой дом на Петровской улице.

Александр Лакиер: Железная дорога, оперный театр, окружной суд. Согласитесь, г-н Кукольник достоин уважения.

Марк Комнено-Варваци: Я слышал, он собирается ехать в Петербург и даже подыскал себе довольно-таки неказистое место в почтовом ведомстве.

Пантелеймон Работин: Да. Всеми забытый автор кукольных статей надеется покорить столицу очередным шедевром.

Александр Лакиер: А может, он просто хочет увезти от вас свою супругу?

Пантелеймон Работин: Она остается в Таганроге.

Марк Комнено-Варваци: Неужели Нестор Васильевич до сих пор не догадывается? (Возводит глаза к небу, намекая на рога.)

Пантелеймон Работин: Кажется, нет.

Александр Лакиер: Я несколько раз видел эту Амалию Ивановну. Не понимаю, чем она вас покорила?

Марк Комнено-Варваци: Уж не тем ли, чем и нашего писателя? Поговаривают, он взял ее прямо из борделя.

Пантелеймон Работин: У вас слишком любопытный нос, г-н Варваци. Не боитесь, что прищемят?

Марк Комнено-Варваци: Бросьте, Пантелеймон Иванович. Мы же свои. Да, кстати, как у вас с братом дела? Насколько мне известно, вы не побоялись вложить приличную сумму в какой-то инвестиционный фонд.

Пантелеймон Работин: Да, и теперь получаем очень неплохие дивиденды.

Александр Лакиер: Дивиденды – это хорошо. Но надолго ли?

(Уходят.)

Действие второе

Гостиная в доме Нестор Кукольника в роще Дубки. Амалия только что приехала, она стремительно входит в гостиную, как вдруг слышится кашель, и из боковой двери показывается Нестор Васильевич.

Нестор Кукольник: Не замерзла? На улице сегодня ветрено.

Амалия Кукольник: Нет. Не замерзла. (Порывается уйти.)

Нестор Кукольник: Представляешь, сейчас письмо получил. «Гоф-Юнкер», тот из-за которого я два месяца провел в столице, все-таки запрещен.

Амалия Кукольник: Мне очень жаль. (Снова порывается уйти.)

Нестор Кукольник: А если театральный комитет пропустил, цензура одобрила, то значит, не иначе как указом самого царя. Новая драма и опять пошла на полку. Если бы ты только знала, сколько у меня лежит неизданных рукописей. Да, а где ты была так долго?

Амалия Кукольник: У врача.

Нестор Кукольник: Ты нездорова?

Амалия Кукольник: Просто… мурашки перед глазами.

Нестор Кукольник: Наверное, это из-за перемены погоды.

Амалия Кукольник: Да, г-н Лицин так и сказал.

Нестор Кукольник: Г-н Лицин?! Странно. Я ездил к нему, как раз в твое отсутствие. Хотел, проконсультироваться по поводу возобновившегося кашля. Но оказалось, что вчера он отбыл по делам в Харьков.

(На пороге появляется извозчик в тулупе и валенках. Поглаживая седеющую бороду, он с нерешительностью обращается к Нестору Кукольнику.)

Извозчик: Барин. Уж сплатите, да поеду я. А то на Варвациевском сколько стояли. Теперь ще тут. Отпустите, Христа ради.

Нестор Кукольник: Конечно. (Дает извозчику деньги.) Сдачи не надо.

Извозчик: Благодарствую, барин. (Кланяется и уходит.)

Нестор Кукольник: Ты была в Варвациевском переулке? (Подходит к Амалии.) У Пантелеймона Ивановича Работина? Тебе надо было ехать к Солоницыну или…  Хотя нет, ты правильно поступила, потому что г-н Работин ни в чем больше не разбирается, кроме как в мурашках.

Амалия Кукольник: Я устала.

Нестор Кукольник: (Хватает ее за руку.) Уже весь город знает, что ты мне изменяешь. Скажи, чего тебе не хватает? Чего?!

Амалия Кукольник: Мне надоело так жить, Нестор. Надоело. Я женщина. Женщина. И хочу, чтобы меня любили. А ты никогда не любил меня.

Нестор Кукольник: Зачем ты говоришь неправду?

Амалия Кукольник: Я пыталась стать тебе достойной женой, радушно встречала твоих друзей, которые смотрели на меня свысока, ездила за тобой в бесконечные командировки, когда ты служил в Военном Министерстве, даже выучила русский язык, но так и не смогла самого главного – вытеснить из твоего сердца её.

Пауза.

Амалия Кукольник: Ту девушку, которая изображена на портрете, в твоем нагрудном медальоне. Кто она?

Нестор Кукольник: (С болью в голосе.) Это было очень давно, больше тридцати лет назад. С тех пор мы даже ни разу не виделись.

Амалия Кукольник: Я хочу знать, кто она?!

Пауза.

Нестор Кукольник: Ее звали Катей. Мы познакомились на вечере в доме одного моего сослуживца. Я увидел ее и сразу влюбился. Она была прекрасна и чиста, а я молод и окрылен первым успехом. Казалось, наше счастье продлится вечно, но… случилось непоправимое. К ее отцу приехал Михаил Лазарев. Да, тот самый, известный контр-адмирал, главнокомандующий Черноморским флотом. На следующий же день он попросил Катиной руки Катерины, и тот, незамедлительно дал согласие, даже не спросив дочь. Сразу после свадьбы Лазарев увез ее в Николаев…

Амалия Кукольник: А ты женился на мне, чтобы заглушить свое горе.

Нестор Кукольник: Нет,…  мне стало жаль тебя…

Амалия Кукольник: А, так я оказывается должна быть тебе благодарна. Я и забыла, где ты меня подобрал.

Нестор Кукольник: Мушка, ну зачем. (Подходит к ней.) Ты моя жена и…

Амалия Кукольник: Не прикасайся ко мне. Я ненавижу тебя. Ненавижу эту твою Катю. Ненавижу этот дом, этот проклятый Таганрог. Ты ведь даже не спросил меня, хочу я переехать сюда или нет. Ты меня вообще никогда ни о чем не спрашивал. А зачем? Я всегда была для тебя никем. Так, глупая бесчувственная игрушка. Ты… Ты… Ты — кукольник, кукольник. (Слезы подступают к ее горлу.)

(Амалия убегает. Нестор Васильевич остается стоять в задумчивости. Он достает из-под ворота рубашки нагрудный медальон, открывает его, некоторое время смотрит, а затем сжимает в руке.)

СЦЕНА ПОВОРАЧИВАЕТСЯ

Кабинет Пантелеймона Работина. Пантелеймон Иванович сидит в кресле и пьет чай. В стороне стоит его брат, Константин Иванович. Он явно раздражен. Дверь отворяется, и в кабинет заглядывает слуга.

Слуга: (Виновато.) Пантелеймон Иванович, там больные уже второй час дожидаются.

Пантелеймон Работин: (Громко размешивает ложечкой сахар.) И что? Ты не видишь, я занят.

(Слуга уходит.)

Пантелеймон Работин: Чай не дадут спокойно попить. Дожидаются они. Кому действительно надо, тот дождется.

Константин Работин: Прекрати!

Пантелеймон Работин: Что ты такой нервный, брат?

Константин Работин: Что такой нервный?! А ты до сих пор не понял?! Инвестиционный фонд, обещавший нам неслыханные богатства, на грани разорения.

Пантелеймон Работин: Как?

Константин Работин: А вот так. Этот усатый немец, которого они назначили директором, перевел все вложенные акционерами средства на иностранный счет и сбежал. И теперь мы с тобой банкроты. Абсолютные нули. Представь себе, такие кругленькие пузатенькие нолики. И если ты не хочешь, чтобы таганрогское общество выплюнуло нас как шелуху, нужно незамедлительно действовать. А не нравится мой план, пожалуйста, предложи что-нибудь другое.

Пантелеймон Работин: (Встает.) Подожди. Я думал ты шутишь.

Константин Работин: Что же ты тогда не смеешься?

Пантелеймон Работин: Да… Ты с ума сошел. Как ты вообще себе это представляешь?!

Константин Работин: Обыкновенный дружеский вечер. Лучше, если это будет небольшое торжество. Коробка конфет. Бутылка шампанского. Непринужденный разговор. Главное, никого лишнего. Только втроем.

Пантелеймон Работин: Костя, это всего-навсего легкая интрижка. Так ради развлечения. С чего ты взял, что она согласится выйти за меня замуж?

Константин Работин: У нее просто не останется другого выхода. Посуди сам: вдова, одинокая, никому не нужная, она бросится искать утешения и поддержки. Неужели ты настолько жестокосерд, что отвернешься от слабой и беззащитной женщины?

Пантелеймон Работин: Но я не хочу связывать себя узами брака с… бывшей проституткой.

Константин Работин: Брось. Поживешь с ней годик, два и разъедешься. Ты сам мне говорил, что она совершенно не умеет писать по-русски, а значит, все дела и бумаги окажутся в наших руках.

Пантелеймон Работин: А риск?! Риск?!

Константин Работин: Ты врач. Я юрист. Если все грамотно обделать, не возникнет никаких подозрений. А даже если возникнут, пойди докажи. Решайся, брат.

Пантелеймон Работин: Нет, нет…

Константин Работин: Пойми же ты наконец. Это наш единственный шанс.

(Раздается стук в дверь. В кабинет снова заглядывает слуга.)

Слуга: Пантелеймон Иванович, там больные…

Пантелеймон Работин: Закрой дверь!

Пауза.

Константин Работин: Ты бываешь у них дома чуть ли не каждый день.

Пантелеймон Работин: Нет, Костя, я решительно отказываюсь. Извини. Я… не могу…

Пауза.

Константин Работин: (Берет пальто и цилиндр.) Ну что ж. Ладно. Тогда, иди. Иди лечи своих вшивых крестьян. А я посмотрю, как много ты заработаешь честным трудом. (Уходит.)

(Пантелеймон Иванович вздрагивает от громкого хлопка дверью и в растерянности опускается на стул.)

СЦЕНА ПОВОРАЧИВАЕТСЯ

Гостиная в доме Нестор Кукольника в роще Дубки. Входит Амалия и ставит на стол три бокала, поправляет скатерть. В дверях появляется Пантелеймон Работин с бутылкой шампанского и коробкой конфет в руках.

Пантелеймон Работин: Салют!

Амалия Кукольник: Почему ты так долго. Я же тебя предупреждала, что сегодня мы едем на оперу.

Пантелеймон Работин: Столько снега намело, вообще думал, не доберусь.

(Амалия подходит к Пантелеймону Работину и обнимает его за шею.)

Амалия Кукольник: Я соскучилась. (Он смотрит на дверь. Она отворачивает его голову.) Нестор все знает…

Пантелеймон Работин: Знает?! Про нас?!

Амалия Кукольник: Да.

Пантелеймон Работин: А он меня не убьет?

Амалия Кукольник: Спроси у него сам. Я пошла переодеваться. (Собирается уходить.)

(Входит Нестор Кукольник с кочергой. Пантелеймон Иванович в замешательстве.)

Нестор Кукольник: Здравствуйте, Пантелеймон Иванович.

Пантелеймон Работин: Г-н Кукольник, я…

Нестор Кукольник: Мушка, знаешь, где я нашел кочергу. В столовой за дверью. Кто только додумался ее туда положить? (Смотрит на шампанское и коробку конфет.) И все-таки я никак не пойму, что у нас сегодня за торжество.

Амалия Кукольник: (Из-за кулис.) Пантелеймон Иванович решил отметить твою победу над гнусными бюрократами.

Нестор Кукольник: Увы, они непобедимы.

Пантелеймон Работин: После восьми лет кровопролитной борьбы городские власти пошли на попятную и вернули вам землю.

Нестор Кукольник: А, вы об этом.

Пантелеймон Работин: Весомый повод, чтобы откупорить бутылку дорого французского шампанского.

Нестор Кукольник: Да, но что-то долго вы ее откупориваете. Вот уже два месяца, как мне вернули землю.

Пантелеймон Работин: Право я… узнал только вчера и был искренне рад.

Нестор Кукольник: Чужому счастью искренне радуются только те, кто тоже имеет с этого выгоду.

Пантелеймон Работин: С каждым годом ваш характер становится все несноснее и несноснее.

Нестор Кукольник: Это радует. Потому что только дерьмо имеет свойство не портиться со временем.

(Раздается хлопок. Пантелеймон Работин открывает бутылку и разливает шампанское по бокалам. Нестор Кукольник ворошит угли в камине. Затем Пантелеймон Иванович в нерешительности достает из кармана яд, завернутый в белую бумажку, и подносит его к одному из бокалов.)

Нестор Кукольник: Видели, какую карикатуру нарисовали на меня знатные таганрожцы. Да еще подписали: «Нестор Кукольник — медведь черно-бурый, на юге большая редкость, произвел много опустошений, любит разрушать, питается интригами». Успели посмеяться, Пантелеймон Иванович?

Пантелеймон Работин: (Пугается. Прячет бумажку.) Да… т.е. нет. Стоит ли обращать внимание на нелепую шутку.

Нестор Кукольник: Даже самая нелепая шутка, сказанная за спиной, превращается в обычную человеческую подлость. Особенно, если эти самые «шутники» при встрече учтиво снимают шляпу и улыбаются тебе во весь рот.

Пантелеймон Работин: Вы что же предлагаете отменить этикет?

(Когда Кукольник снова отворачивается к камину, Работин всыпает в один из бокалов белый порошок, который мгновенно растворяется.)

Нестор Кукольник: Я ничего не предлагаю. Просто мне ужасно претит современная мода на пошлое притворство. Ведь ни одного живого лица. Ни одного искреннего слова. Тебе говорят: «Здравствуй!» — понимай: «Провались ты сквозь землю». Тебе пишут «Покорнейший преданный слуга» — читай «Вор, разбойник, только и жду, как бы тебя съесть с косточками!». Лев ест волка, волк – овцу, а люди едят друг друга!

Пантелеймон Работин: В вас говорит обида.

Нестор Кукольник: На кого?!

Пантелеймон Работин: На таганрогское общество.

(Входит Амалия. На ней бирюзовое платье с большим бантом.)

Амалия Кукольник: А вот и я. Мне идет? (Кружится.)

Пантелеймон Работин: Очень.

(Амалия подходит к столу и берет бокал с отравленным шампанским.)

Пантелеймон Работин: (Забирает у нее бокал и подает другой.) Нет, нет. Лучше этот. Здесь меньше пузырьков. Считается, что они вредны для здоровья.

Амалия Кукольник: Глупости.

Нестор Кукольник: Мерой вещей всегда было для меня не общество, Пантелеймон Иванович, а совесть. И поверьте, она совершенно чиста. Я сделал для Таганрога все, что было в силах усердного и верного гражданина и на плоды моего усердия гляжу с простительной гордостью и благоговейною признательностью. Прославляю промысел руководивший и поддерживающий меня в истинно трудное время.

Пантелеймон Работин: Звучит, как тост. За Таганрог и его славное будущее! (Поднимает бокал.)

Амалия Кукольник: (Чокается.) За Таганрог.

Нестор Кукольник: (Поднимает бокал.) За чистую совесть.

(Пьют.)

Нестор Кукольник: И чем же интересно вредны пузырьки?

(Кукольник берет из коробки конфету и кладет в рот.)

Пантелеймон Работин: Углекислый газ вызывает резкое расширение сосудов головного мозга, в результате чего может наступить мгновенная смерть.

Нестор Кукольник: Шампанское немного странное, а вот конфеты вкусные. Мушка, попробуй. (Протягивает жене коробку конфет, но вдруг покачивается.)

Амалия Кукольник: Нестор, тебе плохо? Нестор.

(Кукольник падет без чувств.)

Амалия Кукольник: (Бросается к мужу.) Нестор. (Пантелеймону Работину.) Ну, что ты стоишь?! Сделай что-нибудь, ты же врач!

Пантелеймон Работин: (Наклоняется к Кукольнику. Слушает сердце, щупает пульс.) Он мертв.

(Амалия теряет сознание. Работин бросается к ней.)

Пантелеймон Работин: (Суетится.) Вот черт. Кто-нибудь… Воды.  Принесите воды. (Уходит.)

Занавес

Конец